Женщины-поэты Республики Молдова

 

В начале прошлого века, а именно после 1918 года, когда Бессарабия открыла свои границы западной культуре, в ее больших городах: Кишиневе и Бельцах появилось внушительное количество женщин-поэтов. В период между 1918 и 1940 годами в культурных журналах отмечено более 20 бессарабских поэтесс. Их произведения, одни успешные, другие наивные и даже неудачные, а некоторые достаточно хорошие, чтобы занять достойное место в музее культуры, демонстрируют особую экспрессивность поэтического восприятия социально-исторических событий. Однако только имя Магды Исанос вошло в историю румынской литературы того периода.

Женское присутствие в поэзии до 60-х годов ХХ века не отмечено какими-либо персоналиями: его просто нет в «молдавской» литературе того времени: оно присутствует только в спорадических проявлениях. В поколении шестидесятников появляется Ирина Ставская, чьи наиболее значительные поэтические произведения, представленные  в сборниках «Vin cocoаrеle»(«Летят журавли», 1961) или «Pasărea măiastră»(«Сказочная птица»,1969), вписываются в романтическиу рамки. Женщины-поэты 70-ых годов все еще находятся на «кушетке конфиденциальных признаний» и в достаточной степени привязаны  к интимности. Литературные критики набросились на первую подборку стихов Марчелы Беня « Zestre» ( «Приданое»,1974) за полный уход от реальности  в романтический минор и в патетические причитания, однако они же рукоплескали ей за отмеченные автохтонным язычеством и  полные витального изобилия пейзажи в  книге «Poveste neterminată»(«Неоконченная повесть»,  1988).

Символические сценарии восстановления оригинального творчества были восприняты как первое свидетельство поэтического возрождения после почти двух десятилетий засилия пролеткультовской версификации.  Воображаемые  путешествия в архаическое село, в детство и мифологию занимают на время место эстетического хаоса пятидесятых,  и женщины в поэзии, которые имели достаточную культуру восприятия и художественное мышление для преодоления  рудиментарных поэтических регистров, приумножили лирический капитал. Нина Жосу и Людмила Собецки вошли в поэзию с темой родной деревни, к которой они шли, вибрируя всеми чувствами  от каждого цветка или травинки. В рамках неоромантизма отмечена поэзия Леониды Лари с ее пылающими солнечными проекциями, захватывающими зрелищами в подборке « Piaţa Diolei» («Площадь Диолы», 1974). Валерия Гросу использует ресурсы интроспективной, медитативной сферы. В одной из своих первых книг « Chip şi suflet» («Образ и душа», 1979), уход в себя она облачает в сценарий погружения в хрупкость окружающей вселенной, возвращая память к девственным состояниям мира. Лукреция Бырлэдяну, Галина Фурдуй, Лидия Кодрянка, Клаудия Партоле, Еуджения Булат, Лора Рукан и др,  проявляют себя поэзией, отражающей неоромантическую экспрессию затаенных страданий и драматических сомнений, чувственных наслаждений и молниеносности невыразимого, материнских чувств и патриотической миссии.

Лорина Балтеану, в соответствии с неомодернистским литературным менталитетом,  демонстрирует свою эмансипированную дерзость по отношению к предшествующей поэзии. Поэтесса с самого начала отказывается от шумных откровений интимности и демонстрирует необычную холодность в энергичном и категоричном дискурсе. Поэзия ее дебютного тома «Obstacolul sticlei»  («Стеклянный барьер», 1984) свободна от  приторного сентиментализма, основные мотивы обретаются в рамках сумеречной, холодной, изнурительной и отчужденной атмосферы.

Я вся перед тобой …

Я вся перед тобой,
как утренний свет
перед окном,
издавна ведающий о прозрачности стекла,
но ждущий, когда его створки откроются навстречу;

как свежий воздух
в ноздрях оленя,
что наклоняется и уголками губ
срывает траву, растущую из волчьего следа;

как тишина перед бурей,
которая невинно  касается ветвей
и ласкает
самые молодые.

У Лорины Бэлтяну нет избыточности даже в стихах, посвященных воспоминаниям, в которые  проникаешь как в  непреодолимое небытие или во враждебную вселенную, непроницаемую и вязкую. Для поэтессы стекло является символом искусственного препятствия, одиночества и отчуждения от реальности. Лорина Бэлтяну позиционирует себя этой эстетической холодностью, а также  отказом от общепринятых правил орфографии и пунктуации как представитель новой парадигмы на поэтической литературной сцене последних 30 лет.

Аура Кристи, поэт постромантической формации, покончивший с программной  неприхотливостью экспрессивной интимности и, в той же мере, с постмодернистской игровой икусственностью.  Оставаясь в русле фантастико-провидческой поэтики,  в еще присутствующих признаках трансцендентности, ее поэзия принимает оригинальную форму под воздействием серьезных экзистенциальных проблем и лихорадочных поисков самой себя. Начальный ликующе-торжественный, патетико- разрушитетельный дискурс, несущий отпечаток поэзии Марины Цветаевой (из которой ею много переведено), все чаще становится   холодным, медитативно-рассудочным и лабиринтно-фигуративным, проистекающим из произведений Рильке, Stănescu и др.

Отсрочка генезиса

Нет. Нет никакого выхода. Память расставляет капканы
в каком-то чувственном ландшафте. Элитные охотники.
Пиршество волчьего одиночества. Я одинокий  человек.
Падаю в стеклянную обрывистую пустоту.
От своих падений – ого! – как вкушаю .

Я ищу слова,  которые врезались бы в мою живую плоть.
Я ищу слова, которые повесили бы одиночество небес.
Бесстыдно лгу. Играю ими,  придающими мне смелость с равнодушием ящерицы,
как подвергшийся остракизму инвалид
И иду я  в бессоннице  на тайную вечерю, где напрашиваюсь на роль жертвы.

Излюбленная тема начала поэтического творчества  Ауры Кристи – отстранение  от обыденности, уход в собственное воображение и внутренний мир.

      Кэлина Трифан вписывается в первую волну постмодернистской поэзии с ее деструктивными и  антилирическими жестами, игнорированием риторики почитания мифического прошлого,  фонтанированием черного юмора и сарказма. Параллельно с этими фрондирующими художественными проявлениями, она выказывает себя более основательно и убедительно в русле поэзии сущностных явлений, отраженных в сжатых и сдержанных, кратких и пронзительных формулировках, связанных  с фактами культуры и обретающих изысканные графические и звуковые контуры. Тогда, когда темой становится любовь, ее лирические стихи проецируют  лирическое «я», одерживающее триумф над всеми страхами, падениями, неудачами, унынием, опустошением и другими подавляющими состояниями человеческого существа.

 

 Расцвет сердца

Женщины любят как дышат
жадно и отрывисто
они дрожат как осиновый лист –
с головы их возлюбленных,
смотри, Господи,
чтобы  и волосу не упасть!
Когда они  находят для себя свет очей
окрыленные
они не касаются земли
весь жар и ослепительный свет
солнце в небесах
берет у них взаймы.

Вера в то, что любовь движет миром,  по крайней мере,  любовь женщины, остается основой  для всех поэтических творений Кэлины Трифан,  и все же душа имеет свои модуляции, свет или тень, и остается свободной, чтобы самой выбрать, как себя проявить.  Преобладающими являются состояния покоя, полные достоинства, исходящие из понимания того, что все страдания могут найти утешение в освобождающем созерцании, живительной медитации, в «туманности» поэзии. Осенние картины приглушают печаль,  замедляют течение времени.  Этому, кажется, и учит поэзия Кэлины Трифан.

    Ирина Некит – еще одна поэтесса, которая в конце прошлого века встала в первые ряды участниц стремительного наступлении  женской лирики, программно избегая горячую исповедальность  и выбирая интеллектуальную поэзию. Таким образом, название ее книги «Cartea rece» («Холодная книга»), опубликованной в 1996 году, было совсем не случайным и поставило отметку о том, каким  будет продолжение. Однако поэтесса не  приветствовала пародийные и игровые акценты, не насыщала свою лирику книжностью. Она и ныне продолжает создавать поэзию мотивов повседневности, совсем  незначительных вещей, облаченных в минималистскую, без изысков, холодную экспрессивность,  предлагая,  преимущественно, объективную вселенную. Упор на суровую механику повседневного бытия, скопление мелких деталей создает, однако, определенное состояние беспокойства, которое приглушает холодность.

 

Хрустальная ветка

Утренний выгул собак
их лай под еще неосвещенными окнами
пробуждение – еще одно изгнание из рая.

Выхожу  в металлический воздух
топаю по грязному снегу
под ногтями ломаются сосновые иглы.
Вспоминаю о любви
как о тепле сада
где встречаются мертвые
прогуливаясь счастливыми
парами-парами.

Хрустальная ветвь
вырастает передо мной
как кружево.

Идеализированные проекции вечной женственности не соблазняют поэта, условие женственности основано на возможности писать ясно и неприхотливо в аутентичном и биографическом ключе. Тем не менее, в некоторых стихотворениях создается лирический фон детских воспоминаний, родительского дома, матери, согревающий неизменную атмосферу созерцательно-трогательным  состоянием блаженства. Диалектика этих направлений – почти репортерская регистрация прозы жизни и ностальгия по истинным ценностям – усиливает этот  драматизм, погруженный в сентиментальность, и умиротворенный мыслью в поэзии Ирины Некит.

Поэзия Маргареты Куртеску не является поэзией какого-либо глубинного жизненного кризиса, что сразу бросается в глаза при чтении ее текстов. Повсеместное присутствие таких структурных составляющих, как беспокойство, тоска, боль и страх  никогда не приводят к патетике, восторженности или излишнему драматизму. Некоторая  стилистическая шероховатость компенсируется естественностью и отказом от украшательства. В ее четырех сборниках видна  точность проявления авторской лирической идентичности, в которой естественность повествования переплетается с искренностью  и общей культурой. Творческий акт всегда сопровождает неоспоримая структурная утонченность, органичная сдержанность. Страхи, эмоциональные вспышки, разочарования, осознание экзистенциальной незначительности, «муки» творчества и т. д. приглушаются меланхолией, сублимируются в обтекаемые и смягченные формы.

Тема создания поэзии требует ее возврата на свое место в поэтически-музыкальной композиции, мотив поэтических  усилий  возобновляется контрапунктом почти  во всех стихотворениях. Творческие кризисы неизбежны. Язык – это общий инструмент, условность, в то время как интимное «я» уникально, поэтому «искренность – это та же метафора, это поэтическая лицензия, применяемая не для автобиографий».

Поэтесса  имеет полное представление  о возможностях поэтического языка, прибегая к  авторефлексивности и к формам металитературы, с помощью которых к ней приходит поэзия.

 

Обонятельное

сижу на куче книг, мои глаза в паутине и  лицо мое перекошено
мои поры поглощают вялый аромат
мои волосы склеиваются дыханием лунных ночей
дышу пылью из-под старых панцирей-обложек
запах литературы и мне он не нравится
я пропитана чужими стихами
с их запутанными метафорами с их хитрыми эпитетами
я поглощаю желатиновые соки на пасху,
поедаю мешок слов в канун рождества
они же мирно подмигивают в безмолвии
запах литературы и мне он не нравится
мой мозг блюет литературой
моей тайной желчной злобой в моем сердце
из года в год  воет один и тот же младенец
по имени  ли-те-ра-ту-ра.

Стихи Марии Шляхтицки представляют собой сложные оркестровки, поскольку техническая виртуозность играет в них ключевую роль. Память вибрирует в воспоминаниях,  связанных с многочисленными переживаниями, но сознание их умело фильтрует, преумножает в воображении и ищет в хранилищах культуры структурное родство. Личные мотивы полифонически переплетаются с тоническими фугами Баха, с элегическими интонациями, очарованием романсов  или  монотонностью и печалью псалмов, чтобы объединиться в новой словесной композиции в духе времени.

 

Кто-то

кто-то
очарованный  проходил
сквозь  память моей крови
нашептывая как соучастник

твои  – груди – самая – прекрасная – поэма – которую – я – мог – бы –
когда-либо – написать

он превращал сладкий шепот
в продолжительные флюиды
тактильно – душистые
этот кто-то очаровывающий!

Для максимального самовыражения минимумом средств, Мария Шляхтицки имеет под рукой поэтический опыт нескольких столетий культуры, который она сопрягает с постмодернизмом. Сохранение равновесия между чувственностью, таинством живого воображения, возвращением в «райские кущи» домашнего пространства и каллиграфически выписанной поэтикой концентрирования   позволяет представить когерентный симфонический профиль этой поэзии.

Стихи Лилианы Армашу ведут нас по запутанному и утомительному  лабиринту одиночества. Все более и более мрачные картины заставляют нас измерять опускающиеся температуры опустошения, боли, неопределенности и экзистенциальной тоски. Неминуемое крушение ожидало бы нас впереди, если бы где-то внутри жизненный поток сопротивления периодически не уравновешивался бы положением вещей. Без символов и атмосферы мифов  глубокий ритм, создаваемый движением идей, напоминает о ритуале экзорцизма. В экспрессивном плане,  моменты подлинной исповеди и эстетической сдержанности, прерывистых стенаний и благозвучной песни, судорожного поиска смысла и  чистого признания и т. д. не получают, однако, четко выраженного перемещения на более низкий уровень, хотя дискурс, как обычно, строится на текстовой стилистике ежедневной газеты. Страх одиночества создается именно из скопления посторонних предметов, которые теснят, толкают к краю, удушают, сужают жизненное пространство. Чтобы спастись от одиночества, съемщица  нескольких помещений, улиц или квартир, где почти ничего не происходит, создает в своем воображении несколько идеальных партнеров для общения. Она обращается к воображаемому альтер-эго, терпеливому слушателю, одушевляет  нескольких кукол, с которыми она делит свое существование и обменивается мыслями, приходящими в голову в долгие и напряженные выходные или праздничные дни. Вильямс, кажется, является фаворитом, потому что у него похожая судьба. Общение с куклами приближает к бытию, комната одухотворяется, заполняется привязанностями, воспоминаниями о близких людях. Долгожданное ожидание чуда выдает глубокий голод по человеческому общению. Мечта о близости вдвоем, которая исцелила бы экзистенциальную пустоту, не успевает материализоваться, быть.

 

Вильямс

… расскажу вам сейчас о своей кукле  по имени
Вильямс, которую я нашла  в коробке из-под
гуманитарной помощи (выброшенной на улицу).
На нем (на ней) рубашка с манжетами, жилет,
берет и брюки – настоящий денди,
тем более, что у него светлые блестящие волосы,
глаза глубокого синего цвета и он глядит так
выразительно вперед, как будто видит завтрашний день.
Вильямс особенный (ая), так говорят все, кто навещает меня
(они это делают больше ради него); многие пожелали мне
иметь такого мужа или ребенка, как он,
другие попросили меня продать его по хорошей цене,
я, само собой, не приняла предложения
(какая мать продаст своего отпрыска?!).
Не плачь, дорогой Вильямс, говорю я своей кукле «секонд-хэнд»,
я никогда не покину тебя, так же, как не оставил
Господь и меня, когда моя мать положила меня в
картонную коробку, укрытие от дождей и злых языков.

 

Поэтические картины Радмилы Попович чередуются быстро и часто без какой-либо иной, чем стремление к завоеванию, рациональной связи между собой в преодолении трагического состояния изведенной пытками вселенной. Стихотворения короткие, с резким контрастом и непрерывно катящимися словами. В завершение прочтения создается впечатление, что вы вышли из 3D-кинотеатра, в котором провели несколько часов в параллельном, сюрреалистическом мире, и теперь находитесь в ситуации, когда необходимо  рассказать об увиденном и о том, что вас впечатлило. Творческое и аффективное упражнение, столь же сложное, как и увлекательное, предполагает  воплотить себя  в яркое нечто, предназначенное для такого длинного, восходящего лабиринтом, воинственного, тревожного и полного неопределенности пути. Вы не можете воспроизвести не только субъект, но и темы, проблемы, контексты. Вы довольствуетесь, самое большее, удивительной поверхностью этого странного поэтического произведения, не оставляя без внимания воображаемую и ассоциативную смелость. Вселенная переполнена птицами и животными, которые указывают на возносящиеся  ипостаси «я» и приземленную атмосферу депрессии.

 

спрашиваю себя не ты ли

смерть оставляет суму
у двери снимает свои меха
новые со свежими следами
крови

опрыскивает себя ароматом августовского опиума
вдыхаю и чувствую, как проскальзывает она под
наше теплое одеяло
спрашиваю себя, не ты ли позвал ее

глянь, как она натягивается на нас
плотной кожицей
заталкивает одного в другого
сжимает и целует обоих
одновременно
откусывает от нас мгновение
за мгновением страницу за страницей
протяжно поет, как джунгли в огне

Творчеством Дианы Епуре женская лирика  совершает еще один виток. Испробовав свои способности в языковых и интеллектуальных экспериментах, стилистически сглаживающих их эмоциональную интенсивность, женская поэзия возвращается творчеством этой поэтессы в  русло естественности и эмоциональной искренности. Своей поэзией, связанной с личной биографией и внедренной в реальность, действительную реальность прошлого, о которой она вспоминает, поэтесса возрождает некоторым образом романтический характер лирики. Несмотря на ироничный и игровой постмодернистский подход, перспектива, связанная с этой реальностью, осознанно оставляет все больше места непосредственности в розовых тонах. Для Дианы Епуре детские воспоминания – это возможность посетить мир, в котором непринужденная  игра становится главным правилом. Сборник стихов «O sută cincizeci de mii la peluze»  («Сто пятьдесят тысяч лужаек») – это приглашение в прекрасный день, способный избавить от любого тяжкого груза пройденных лет. Этого достаточно, чтобы отдвинуть в сторону желтый занавес обложки, и бодрые звуки трубы заставят вас ощутить вибрации подростковой безудержности и щедрости стиха.

 

Трубач Боря

люблю тебя
кричал он отчаянно
своим пискливым голосом
я буду играть на свадьбах и похоронах
соберу много денег и куплю машину волга
а я его жалела когда он бегал за мной среди парт
волоча увечную от рождения ногу
его близкие
вешались на  всеx деревьяx села
изгибая ветви
непроизвольно
нарвалась и я на одного
лица не видела
лишь коричневый костюм его
как мешок под ударами ветра
звук трубы
вторгся в громовую долину
боря учился играть
прилипнув к клапанaм  синими губами
я казалась себе вандой джексон
он играл будто был давенпорт

Поэтесса устремляется к «игрушечному острову» своего детства и отрочества с игровой предрасположенностью равной  той, что присуща названным персонажам. Она полна эмоций, как родитель, наблюдающий за неугомонными отпрысками, переживает ситуации своего легкомысленного девичества, восстанавливает  звучность бессарабской лексики, забавляясь с высоты своей зрелости, заполненной научными теориями. Все это едва заметно в плане экзистенциальной  драмы на фоне свободного и ясного развертывания очарования начальных лет детства, даже если они прошли в стране с принудительным и абсурдным политическим режимом, каким был СССР.

Что нравится даже при первом чтении стихов Марии Пилкин, так это то, как она справляется со своими поэтическими темами. С самого начала молодая поэтесса умеет учитывать  социально-исторические и культурные особенности своего родного географического пространства, которые пробуждают сопереживание сограждан и любопытство читателей за его пределами. Наблюдение так же верно и в отношении ее пока единственного сборника «Poeme pentru Ivan Gogh» («Стихи для Ивана Гога») с тем только отличием, что социальная проблематика подчинена своему отражению в интимности, занимающей всю авансцену. Потому что общим знаменателем стихотворений в этом сборнике является экспрессивность любви женщины к своему супругу. Естественная и женственная душа  книги трепещет одновременно в нескольких октавах, точнее, в сопряжении нескольких миров-культур. IVAN GOGH зрелищно конденсирует лирическое отношение, означающее нежность и открытость, а также специфическую культурную реальность с влиянием на все сферы, начиная с интимной и до  социальной. Эротическая сюжетная линия разворачивается в течение примерно 20 лет, так что реконструкция ее развития несет на себе признаки эволюции молодого государства  Республики Молдова. Это мир, задавленный коммунистическим менталитетом, на поверхность которого пробиваются подавленные годами желания: демократические устремления, национальное  самоутверждение, воинственные порывы реабилитации достоинства и т. д. Однако внутренний рельеф стихотворений Марии Пилкин не зависит существенно от внешних контрастов и конфликтов. Во вселенной, охраняемой богом любви, антагонизмы излишни. Любовь находит гармоничные решения для всех невзгод и страхов. Союз двух существ в эросе может служить образцом для сожительства людей. Стихи становятся апологией любви, контрастируя с господствующей тенденцией ее обесценивания. Эрос становится панацеей от разобщения, очерствения и отчуждения, утопических посулов о бытии без международных потрясений.

 

иван гог

они с плакатами кричали
мы любили друг друга
безумно как в раю
долой вперед
кричали они
все краски
политической радуги
выливались на города
а мы читали
с  иваном гогом
красные виноградники
синие зеленые
какой многоцветный
иван гог
блаженный
иван гог

Хотя поэтесса  инсценирует воспоминания, доминантное лирическое отношение к стихам не является замыканием в себе, а распахиванием в мир возлюбленного, общества, литературы. Супружеская жизнь принимает форму разоружающего направления, которое не имеет ничего общего с непристойностью. Мы являемся свидетелями творческого заимствования мотивов Песни Песней. Ритуальная Песнь Соломона задает тон бытию без старости, озвучивает радость жизни сроднившихся душ  при любых препятствиях действительности  или вопреки им. Суламифь с мобильным телефоном  является той же архетипальной женщиной с катализирующей  эротической сущностью. Спонтанная и искренняя, ее исповедь не представляет собой экспрессионистский взрыв, она и не очень ироничная,  и не слишком приторная. Поэтесса легко и изобретательно перемещается по литературам мира, экспериментирует лексикой, используемой в соответствующей реальности, извлекает тематику из своего детского прошлого в СССР и подросткового времени в период транзиции.  И все-таки любовь не является причиной тотального ухода в компенсаторную, поддерживающую жизненные силы вселенную. Иногда реальность дестабилизирует, провоцирует драматическое низвержение духа. Крушение самолета в зоне конфликта в Украине мотивирует вспышки  апокалиптической боли. «Уроки любви» Соломона являются средством и для решения проблем этнической напряженности.

Женских поэтических голосов, естественно, гораздо больше, и они очень разнообразны в стилистическом отношении; социальное разочарование, являясь их общим знаменателем, вызывает ощущение полного краха и находит спасение в библейском акте, который становится экзистенциальной защитой. Основные темы – это крах идеалов молдавской революции, отсутствие перспектив реализации у себя на родине, драма массовой миграции и невозможность преодоления экзистенциальных границ. Стелиана Грама проектирует свою жизнь, обреченную на близкую смерть, в невесомом будущем с элементами  научной фантастики. Умная и благопристойная, Ана Рапча мечтательно создает поэзию эротических компенсационных иллюзий:

 

Элегия

мне горько словно я вкусила
от айвы со дна ладоней двух печальных рук
как две бутыли полыни –
вскоре уйдешь и ты
я изнуряюсь любовными посланиями
каждый раз подписанными другим именем
для моей любви
с  неясным движением
Бог опрокидывает песочные часы
Господи почти невозможно
(хотя ты хочешь, чтобы мы  верили в это)
вернуть нам рай
после того как я потеряла его однажды

Ныне молодая литература представлена женщинами-поэтами, которые воспользовались открытыми границами и стипендиями, предлагаемыми Западом. Это поколение.net, выросшее в оцифрованном мире, поколение взаимодействия через mesengger, skype и smartphone. Екатерина Барган  восстает против стереотипов, в которые вписывается  существование современного человека, чему она противопоставляет возвышение путем очищения и любви к другому.

Свежо и прагматично, без иллюзий воспринимается мир в  поэзии Ауры Мару. Поэтесса  проявляет чувствительность, которая заставляет реагировать ее на статус пожилых людей, в чем она проявляет себя  достойно и самобытно, заявив о себе и за пределами национальной культуры. В процессе  самоутверждения находятся поэтессы, появляющиеся со своими стихотворными произведениями в журналах и антологиях, в издательских дебютах, или, скажем так, чей дискурс только начинает формироваться.  Как правило, поэзия, подписанная Таней Думбравэ, Кэтэлиной Бэлан, Аной Донцу, Дойной Булат, Дарьей Влас, Паулой Еризяну, Зиной Бивол, имеет смелую и изобретательную форму сообщений средств массовой информации. Задиристые, жесткие, депрессивные или безысходные, свободные от предрассудков и пользующиеся другими возможностями глобализации, стихи молодых  составляют фрагменты подростковой вселенной, охваченной проблемами  сегодняшнего дня.

Перевод Мирославы Метляевой.

 

 

 

 

Lasă un răspuns

Adresa ta de email nu va fi publicată. Câmpurile obligatorii sunt marcate cu *